В одном из тех приморских городов, где дождь стирает буквы с афиш, а ветер уносит обрывки объявлений в море, жил-был пёс по имени Фунтик. Он был пуделем аристократического происхождения, но с душою бродяги. Его дни протекали в тени шёлковых занавесок, под аккомпанемент вздохов хозяйки, которая, подобно древней пифии, вещала о его изысканном рационе: парной телятине, чёрной икре и прочих эфемерных яствах, кои, впрочем, никогда не касались его нёба.
Но Фунтик, о, Фунтик! Его сердце рвалось к мусорным бакам, к вонючим остаткам рыбы, к свободе, пахнущей гнилью и солью. Он сбрасывал ошейник с грацией циркового акробата, взлетал на ржавый контейнер и, с наслаждением истинного гурмана, поглощал рыбью голову — ту самую, что, быть может, ещё вчера была мечтой какого-нибудь голодного чайки.
И вот однажды, когда Фунтик, промытый и заштопанный, в очередной раз покорно шествовал на поводке, его взгляд упал на объявление, приколотое к столбу:
«Продае… Муир… с…»
Буквы расплывались, как воспоминания, но Фунтик почуял в них нечто важное.
Тем временем в том же городе, в тени развесистого дуба, восседал Николай — меценат, глыба, человек-крепость. Его велосипед, предмет многомесячных литературных салонов, стоял рядом, немой свидетель эпистолярных битв.
«Нет, Николай! — восклицали ему. — Не позволим, дабы твоя история превратилась в балаган!»
Но разве можно остановить творческий порыв? Вскоре объявление о продаже переросло в киносценарий, затем — в оперу, а после и в балет. Николай, облачённый в цилиндр, отплясывал канкан перед изумлёнными соседями, а велосипед, как верный оруженосец, сверкал в лучах заката.
Фунтик, между тем, сорвался с поводка. Он мчался к дому Николая, где, как гласили слухи, лежала та самая *«тринадцать с половиной тысяч» — деньги, добытые в неравной схватке с покупателем.
Но что значили для пса эти бумажки? Нет, он жаждал иного — рыбы, свободы, мусорного ведра!
И когда он ворвался во двор, Николай, прервав свой канкан, взглянул на него.
«Ага! — подумал Фунтик. — Вот он, мой шанс!»
Но вместо денег он схватил в зубы объявление, рванул его и умчался прочь, оставив Николая в недоумении.
На следующий день дождь смыл последние следы объявления.
А Фунтик, сидя на мусорном баке, жевал рыбью голову и смотрел в туманное небо.
«Продано, — думал он. — Самое непродаваемое в этом продажном мире…»
ихая грусть. Вот и всё, что осталось.
Ну, и память, конечно.